Неточные совпадения
Она
работала на сестру день и ночь, была в
доме вместо кухарки и прачки и, кроме того, шила
на продажу, даже полы мыть нанималась, и все сестре отдавала.
Акулины уже не было в
доме. Анисья — и
на кухне, и
на огороде, и за птицами ходит, и полы моет, и стирает; она не управится одна, и Агафья Матвеевна, волей-неволей, сама
работает на кухне: она толчет, сеет и трет мало, потому что мало выходит кофе, корицы и миндалю, а о кружевах она забыла и думать. Теперь ей чаще приходится крошить лук, тереть хрен и тому подобные пряности. В лице у ней лежит глубокое уныние.
Шли долго ли, коротко ли,
Шли близко ли, далеко ли,
Вот наконец и Клин.
Селенье незавидное:
Что ни изба — с подпоркою,
Как нищий с костылем,
А с крыш солома скормлена
Скоту. Стоят, как остовы,
Убогие
дома.
Ненастной, поздней осенью
Так смотрят гнезда галочьи,
Когда галчата вылетят
И ветер придорожные
Березы обнажит…
Народ в полях —
работает.
Заметив за селением
Усадьбу
на пригорочке,
Пошли пока — глядеть.
Через день Лидия приехала с отцом. Клим ходил с ними по мусору и стружкам вокруг
дома, облепленного лесами,
на которых
работали штукатуры. Гремело железо крыши под ударами кровельщиков; Варавка, сердито встряхивая бородою, ругался и втискивал в память Клима свои всегда необычные словечки.
Петроград встретил оттепелью, туманом, все
на земле было окутано мокрой кисеей, она затрудняла дыхание, гасила мысли, вызывала ощущение бессилия.
Дома ждала неприятность: Агафья, сложив, как всегда, руки
на груди, заявила, что уходит
работать в госпиталь сиделкой.
— Четыре года ездила,
заработала, крышу
на дому перекрыла, двух коров завела, ребят одела-обула, а
на пятый заразил ее какой-то голубок дурной болезнью…
Дома он спросил содовой воды, разделся, сбрасывая платье, как испачканное грязью, закурил, лег
на диван. Ощущение отравы становилось удушливее, в сером облаке дыма плавало, как пузырь, яростно надутое лицо Бердникова, мысль
работала беспорядочно, смятенно, подсказывая и отвергая противоречивые решения.
На балконах и в окнах
домов работали драпировщики, развешивая пестрые ковры, кашмирские шали, создавая пышные рамы для бесчисленных портретов царя, украшая цветами гипсовые бюсты его.
Улицу перегораживала черная куча людей; за углом в переулке тоже
работали, катили по мостовой что-то тяжелое. Окна всех
домов закрыты ставнями и окна
дома Варвары — тоже, но оба полотнища ворот — настежь. Всхрапывала пила, мягкие тяжести шлепались
на землю. Голоса людей звучали не очень громко, но весело, — веселость эта казалась неуместной и фальшивой. Неугомонно и самодовольно звенел тенористый голосок...
Зарево над Москвой освещало золотые главы церквей, они поблескивали, точно шлемы равнодушных солдат пожарной команды.
Дома похожи
на комья земли, распаханной огромнейшим плугом, который, прорезав в земле глубокие борозды, обнаружил в ней золото огня. Самгин ощущал, что и в нем прямолинейно
работает честный плуг, вспахивая темные недоумения и тревоги. Человек с палкой в руке, толкнув его, крикнул...
Я видел, как по кровле одного
дома, со всеми признаками ужаса, бежала женщина: только развевались полы синего ее халата; рассыпавшееся здание косматых волос обрушилось
на спину; резво
работала она голыми ногами.
«И как они все уверены, и те, которые
работают, так же как и те, которые заставляют их
работать, что это так и должно быть, что в то время, как
дома их брюхатые бабы
работают непосильную работу, и дети их в скуфеечках перед скорой голодной смертью старчески улыбаются, суча ножками, им должно строить этот глупый ненужный дворец какому-то глупому и ненужному человеку, одному из тех самых, которые разоряют и грабят их», думал Нехлюдов, глядя
на этот
дом.
Он вспомнил всё, что он видел нынче: и женщину с детьми без мужа, посаженного в острог за порубку в его, Нехлюдовском, лесу, и ужасную Матрену, считавшую или, по крайней мере, говорившую, что женщины их состояния должны отдаваться в любовницы господам; вспомнил отношение ее к детям, приемы отвоза их в воспитательный
дом, и этот несчастный, старческий, улыбающийся, умирающий от недокорма ребенок в скуфеечке; вспомнил эту беременную, слабую женщину, которую должны были заставить
работать на него за то, что она, измученная трудами, не усмотрела за своей голодной коровой.
Против
дома Мосолова
на Лубянской площади была биржа наемных карет. Когда Мосолов продал свой
дом страховому обществу «Россия», то карету и лошадей подарил своему кучеру, и «Лапша» встал
на бирже. Прекрасная запряжка давала ему возможность хорошо
зарабатывать: ездить с «Лапшой» считалось шиком.
Они
работали коллективно, разделив московские
дома на очереди. Перед ними адрес-календарь Москвы.
Она состояла из восьми дворов и имела чистенький, опрятный вид. Избы были срублены прочно. Видно было, что староверы строили их не торопясь и
работали, как говорится, не за страх, а за совесть. В одном из окон показалось женское лицо, и вслед за тем
на пороге появился мужчина. Это был староста. Узнав, кто мы такие и куда идем, он пригласил нас к себе и предложил остановиться у него в
доме. Люди сильно промокли и потому старались поскорее расседлать коней и уйти под крышу.
Мать отца померла рано, а когда ему минуло девять лет, помер и дедушка, отца взял к себе крестный — столяр, приписал его в цеховые города Перми и стал учить своему мастерству, но отец убежал от него, водил слепых по ярмаркам, шестнадцати лет пришел в Нижний и стал
работать у подрядчика — столяра
на пароходах Колчина. В двадцать лет он был уже хорошим краснодеревцем, обойщиком и драпировщиком. Мастерская, где он
работал, была рядом с
домами деда,
на Ковалихе.
Никто, кажется, не подумал даже, что могло бы быть, если бы Альфонс Богданыч в одно прекрасное утро взял да и забастовал, то есть не встал утром с пяти часов, чтобы несколько раз обежать целый
дом и обругать в несколько приемов
на двух диалектах всю прислугу; не пошел бы затем в кабинет к Ляховскому, чтобы получить свою ежедневную порцию ругательств, крика и всяческого неистовства, не стал бы сидеть ночи за своей конторкой во главе двадцати служащих, которые, не разгибая спины,
работали под его железным началом, если бы, наконец, Альфонс Богданыч не обладал счастливой способностью являться по первому зову, быть разом в нескольких местах, все видеть, и все слышать, и все давить, что попало к нему под руку.
Дела
на приисках у старика Бахарева поправились с той быстротой, какая возможна только в золотопромышленном деле. В течение весны и лета он
заработал крупную деньгу, и его фонды в Узле поднялись
на прежнюю высоту. Сделанные за последнее время долги были уплачены, заложенные вещи выкуплены, и прежнее довольство вернулось в старый бахаревский
дом, который опять весело и довольно глядел
на Нагорную улицу своими светлыми окнами.
— Этого мне никак сделать нельзя, сударыня Варвара Петровна. Как же можно из дядина
дома уйти? — пригорюнившись, с навернувшимися
на глазах слезами, сказала Лукерьюшка. — Намедни по вашему приказанью попросилась было я у него в богадельню-то, так он и слышать не хочет, ругается. Живи, говорит, у меня до поры до времени, и, ежель выпадет случай, устрою тебя. Сначала, говорит, потрудись,
поработай на меня, а там, даст Бог, так сделаю, что будешь жить своим домком…
А которые за наживой
на сторону не отлучаются, те
дома два промысла знают — сети для низовой рыбной ловли вяжут да уды для нее же
работают.
— Когда я еще находился в бедности, а в родительском
дому отцовские достатки порасстроились от поджога токарни, а потом клеть у нас подломали, а после того поскорости воры и лошадей свели, я в ту пору слыл первым, самым лучшим токарем в нашей стороне; меня родитель и послал
на сторону, чтобы кое-что
заработать для поправки семейных наших дел.
В усадьбе и около нее с каждым днем становится тише; домашняя припасуха уж кончилась, только молотьба еще в полном ходу и будет продолжаться до самых святок. В
доме зимние рамы вставили, печки топить начали; после обеда, часов до шести, сумерничают, а потом и свечи зажигают; сенные девушки уж больше недели как уселись за пряжу и
работают до петухов, а утром, чуть свет забрезжит, и опять
на ногах. Наконец в половине октября выпадает первый снег прямо
на мерзлую землю.
Она была новоторжская мещанка и добровольно закрепостилась. Живописец Павел (мой первый учитель грамоте), скитаясь по оброку, между прочим,
работал в Торжке, где и заприметил Маврушку. Они полюбили друг друга, и матушка, почти никогда не допускавшая браков между дворовыми,
на этот раз охотно дала разрешение, потому что Павел приводил в
дом лишнюю рабу.
По праздникам (а в будни только по ночам) мужики и бабы вольны управляться у себя, а затем, пока тягловые рабочие томятся
на барщине, мальчики и девочки
работают дома легкую работу: сушат сено, вяжут снопы и проч.
С крещенского сочельника, когда Микешка вновь принят был зятем в
дом, он еще капли в рот не брал и
работал усердно. Только работа его не спорилась: руки с перепоя дрожали. Под конец взяла его тоска — и выпить хочется и погулять охота, а выпить не
на что, погулять не в чем. Украл бы что, да по приказу Аксиньи Захаровны зорко смотрят за ним. Наверх Микешке ходу нет. Племянниц еще не видал: Аксинья Захаровна заказала братцу любезному и близко к ним не подходить.
— Я, батюшка, всей душой рад послужить, за твою родительскую хлеб-соль
заработать, сколько силы да уменья хватит, и
дома радехонек и
на стороне — где прикажешь, — сказал красавец Алексей.
Таких токарен у осиповского тысячника было восемь,
на них тридцать станков стояло; да, кроме того,
дома у него, в Осиповке, десятка полтора ручных станков
работало.
"Работоспособностью"он обладал изумительной, начинал
работать с шести часов утра, своими сотрудниками помыкал, как приказчиками, беспрестанно меняя их, участвовал, кроме того, в разных акционерных предприятиях, играл
на бирже, имел в Париже несколько доходных
домов, в том числе и тот, где я с 1868 года стал жить, в rue Lepelletier около Старой Оперы. И от хозяйки моего отельчика я слыхал не раз, что"Ie grand Emile" — большой кулак в денежных расчетах.
Но воображение мое снова начинало
работать, и я представлял себя выгнанным за мое упрямство из
дому, бродящим ночью по улицам: никто не пускает меня к себе в
дом;
на меня нападают злые, бешеные собаки, которых я очень боялся, и начинают меня кусать; вдруг является Волков, спасает меня от смерти и приводит к отцу и матери; я прощаю Волкова и чувствую какое-то удовольствие.
Николай Ильич нес все свои доходы в
дом, отказывая себе, во всем, даже в приличном костюме. Доходы эти были не из крупных, а потому Петухов не брезговал
заработать лишний рубль и
на других, до литературы отношения неимеющих, делах.
Старый и пространный
дом, как бы желая способствовать ее вдохновению, вторил во всех углах своих тому, что она играла, а играла Муза
на тему терзающей ее печали, и сумей она записать играемое ею, из этого, может быть, вышло бы нечто весьма замечательное, потому что тут
работали заодно сила впечатления и художественный импульс.
Пришел и я, ваше благородие, домой, а там отец с матерью ругаются:
работать, вишь, совсем
дома некому; пошли тут брань да попреки разные… Сам вижу, что за дело бранят, а перенести
на себе не могу; окроме злости да досады, ничего себе в разум не возьму; так-то тошно стало, что взял бы, кажется, всех за одним разом зарубил, да и
на себя, пожалуй, руку наложить, так в ту же пору.
— Если вы, мамаша, покажете им, что испугались, они подумают: значит, в этом
доме что-то есть, коли она так дрожит. Вы ведь понимаете — дурного мы не хотим,
на нашей стороне правда, и всю жизнь мы будем
работать для нее — вот вся наша вина! Чего же бояться?
Инна, после высылки из Богородицкого уезда, где
работала на голоде, жила пока
дома, но вскоре собиралась ехать за границу. История
на Рождественских курсах с последовавшим исключением курсисток вызвала в Петербурге всеобщее возмущение доктором Бертенсоном. Один либеральный промышленник предложил наиболее пострадавшим курсисткам, Инне в том числе, ехать
на его счет в Швейцарию оканчивать врачебное образование и обязался высылать им до окончания курса по двадцать пять рублей в месяц.
Работают преимущественно под крышей или вблизи
дома,
на гумне,
на огороде.
И точно: везде, куда он теперь ни оглянется, продавец обманул его.
Дом протекает; накаты под полом ветхи; фундамент в одном месте осел; корму до новой травы не хватит; наконец, мёленка, которая, покуда он осматривал имение,
работала на оба постава и была завалена мешками с зерном, — молчит.
— Покуда — ничего. В департаменте даже говорят, что меня столоначальником сделают. Полторы тысячи — ведь это куш. Правда, что тогда от частной службы отказаться придется, потому что и
на дому казенной работы по вечерам довольно будет, но что-нибудь легонькое все-таки и посторонним трудом можно будет
заработать, рубликов хоть
на триста. Квартиру наймем; ты только вечером
на уроки станешь ходить, а по утрам
дома будешь сидеть; хозяйство свое заведем — живут же другие!
Ничем подобным не могли пользоваться Черезовы по самому характеру и обстановке их труда. Оба
работали и утром, и вечером вне
дома, оба жили в готовых, однажды сложившихся условиях и, стало быть, не имели ни времени, ни привычки, ни надобности входить в хозяйственные подробности. Это до того въелось в их природу, с самых молодых ногтей, что если бы даже и выпал для них случайный досуг, то они не знали бы, как им распорядиться, и растерялись бы
на первом шагу при вступлении в практическую жизнь.
— Я двадцать рублей, по крайней мере, издержал, а через полгода только один урок в купеческом
доме получил, да и то случайно. Двадцать рублей в месяц
зарабатываю, да вдобавок поучения по поводу разврата, обуявшего молодое поколение, выслушиваю. А в летнее время
на шее у отца с матерью живу, благо ехать к ним недалеко. А им и самим жить нечем.
Дома у себя, в мастерской он завел опрятность и чистоту в высшей степени, определил двух великолепных лакеев, завел щегольских учеников, переодевался несколько раз в день в разные утренние костюмы, завивался, занялся улучшением разных манер, с которыми принимать посетителей, занялся украшением всеми возможными средствами своей наружности, чтобы произвести ею приятное впечатление
на дам; одним словом, скоро нельзя было в нем вовсе узнать того скромного художника, который
работал когда-то незаметно в своей лачужке
на Васильевском острове.
Перенеси же
дом твой
на твердую почву —
работай над темг что не умирает: улучшай свою душу, освобождайся от грехов, соблазнов и суеверий. В этом благо.
Шить сама платье не взялась, а отыскала у казначейши крепостную портниху, уговорила ее
работать у них
на дому, посадила в свою комнату и следила за каждым ее стежком.
Двое кадет инженерного корпуса виднелись вместе с несколькими пожарными
на объятой пламенем крыше высокого, пятиэтажного
дома и усердно
работали там топорами.
Скоро мы перестали нуждаться в предбаннике: мать Людмилы нашла работу у скорняка и с утра уходила из
дому, сестренка училась в школе, брат
работал на заводе изразцов. В ненастные дни я приходил к девочке, помогая ей стряпать, убирать комнату и кухню, она смеялась...
Я жил в тумане отупляющей тоски и, чтобы побороть ее, старался как можно больше
работать. Недостатка в работе не ощущалось, — в
доме было двое младенцев, няньки не угождали хозяевам, их постоянно меняли; я должен был возиться с младенцами, каждый день мыл пеленки и каждую неделю ходил
на Жандармский ключ полоскать белье, — там меня осмеивали прачки.
— Не мешайте мне
работать, черт вас возьми! — орет хозяин, бледный с натуги. — Сумасшедший
дом — ведь для вас же спину ломаю, вам
на корм! О, звери-курицы…
В такое время хорошо кататься по полю в покойной коляске или
работать на озере веслами… Но мы пошли в
дом… Там нас ожидала иного рода «поэзия».
Тимоша думал прожить зиму
на заводе, а весной с первым пароходом уехать в Рыбинск крючничать. Он одинокий бобыль, молодой, красивый и сильный.
Дома одна старуха мать и бедная избенка, а заветная мечта его была —
заработать двести рублей, обстроиться и жениться
на работнице богатого соседа, с которой они давно сговорились.
Вышел я — себя не помню. Пошел наверх в зал, прямо сказать — водки выпить. Вхожу — народу еще немного, а машина что-то такое грустное играет… Вижу, за столиком сидит Губонин, младший брат. Завтракают… А у Петра Ионыча я когда-то
работал,
на дому проверял бухгалтерию, и вся семья меня знала, чаем поили, обедом кормили, когда я долго засижусь. Я поклонился.